Потому что вовремя вспомнил о нём, падком и сладком, любовно неустанно вскармливавшeм мои пороки. На их прокорм он не тратился - обходился моей же совестью.Особенно лелеял он мою нетерпимость. И гордыню. Не отпускал их от своих сосков, подгребал под брюхо лапами.Но с другой стороны: разве можно начинать взасос целоваться с бутылкой в самом начале пути, да ещё пути на рыбалку, да ещё втихую - за спинами товарищей, да ещё брать бутылку у пацана, который...Кстати, а не тяпает ли и он?!Нет, Огурчик был свеж, как огурчик, и что-то живо рассказывал Володе Молоносову, сидевшему прямо юред ним. Володя был ровно вдвое старше Василька, характер имел далеко не нордический - о таких говорят, что они легки на подъём; на рыбалку, на охоту он мог рвануть среди ночи, в ливень и грозу. Однажды я, вернувшись на закате солнца с недальнего залива, отрезанного от дорог и троп не знавшей бродов Вирой, застал Володю в гараже. Он голько что вернулся с работы, был вяловат в движениях, но когда услышал, что в устье залива весь день гонял рыбёшку таймень, засуетился. Спиннинг, рюкзак, лодка - всё это в коляску, поверх набросанного в неё барахла, и - только его и видели. Поймал. С первого заброса. Сложны пути, по которым следуют люди навстречу друг другу, поэтому не буду рассказывать, как мы с ним познакомились; в то время он стоял на очереди, чтобы сделать операцию на сердце - заменить заизвесткованный клапан на искусственный. Задыхавшийся едва ли не после каждого шага, старавшийся лишний раз не наклониться, он каждое утро заводил свой тяжёлый «Урал», в коляске которого всегда были «причиндалы» для электросварки, и уезжал на объекты своего ремонтно-строительного управления. Наверное, больше не встречалось мне в жизни людей, которые вот так же, не менее чем рыбалку и охоту, любили свою простую работу. Сварщик, электрик - он не оставался без дела и в выходные, шара так и льнула к нему, и другой бы на его месте как сыр в масле катался, но вот деньги к нему не льнули, они как бы стеснялись его или же просто его не замечали.Что же втирает ему, склонясь к уху, оживлённый Огурчик? Судя по тому, что Володя то согласно кивает, то что-то спрашивает, они нашли общий язык. Забав­но... Быстро же этот гадёныш прожёвывает и глотает несъедобные куски, словно всю жизнь только ими и питался. Доведись до меня, секунды не остался бы в машине, где тебя заталкивают в задницу и обещают заехать в харю.Осень! Странное время, словно кто-то или что-то нашёптывает тебе: не успеешь, не успеешь, не успеешь! Чего, куда - не понять. А может, это просто наследственная память, доставшаяся от землепашцев, вечно боявшихся не успеть переделать необходимые дела до ставящего точку снега? Нет. Это не подстёгивание. Это тоска по тому, чего не будет. Потому что с первых же самостоятельных шагов идёшь не ясно обозначенной дорогой, а соблазнительной тропинкой, и уже полностью зависишь от неё, переставшей заманивать неясными возможностями. Тоска по дороге, ведущей к тому, чего у тебя не будет.Кто знает, может, опостылела бы исхоженная и наезженная дорога, и снилась бы эта тропинка, и плакала бы по ней душа.Задумчив и печален был сидевший рядом Николай Евменович. Вот у кого не было выбора: война ударом в спину выгнала на общую дорогу, которая то обрывалась на краю огромного поля боя, то вновь оказывалась под дрожавшими ногами. Однажды только, разумеется, не без влияния тесно сближающего пойла, рассказал он, словно повинился передо мной лично, как он и его товарищи одновременно вскинули автоматы и всадили очереди в старика-поляка. Они освобождали Польшу, устали до изнеможения, задыхались от жажды, и наконец наткнулись на колодец. Во дворе простенького дома. Старик выкрутил ведро с водой и оглянулся на подошедших.- Дай напиться, отец!Что-то буркнул он в ответ и выплеснул воду им под ноги.А вот как лежал ничком среди убитых и ничего не мог поделать с самостоятельно освобождавшимся мочевым пузырём, рассказывал очень охотно. Совсем рядом, по открытому месту, проходила дорога, и немецкие грузовики с солдатами обязательно останавливались. Пока одни выпрыгивавшие из кузова мочились на затылки убитых, другие разгуливали среди тел и решетили очередями выцветшие от солнца и стирок штаны его однополчан.Его штаны остались целы: он лежал почти у самой дороги, на него только мочились.Дома у него, в большой старой шкатулке, набитой документами и справками, хранится жиденький измызганный томик Есенина. Этот томик лежал с ним на поле, до темноты топтавшемся чужими подошвами. Прижимался к его редко и потаенно бившемуся сердцу.После войны он почти сразу рванул на родину поэта и появился во дворе домика, где делали что-то мама и сестра Сергея Есенина... Слёзы появляются у него на глазах, когда говорит о них - словно о своих маме и сестрёнке. Когда говорит, как встретили его, как провожали.Сегодня, если всё сложится нормально, и будем сидеть у костра, он, волнуясь и царапая лысину, обязательно начнёт то ли декларировать, то ли причитать. .. Дойдёт и до девушки в белом. И в голубом. Ночь длинна.Володя Молоносов уснёт раньше всех: он быстро начинает зевать без работы, а умственную работой не считает, а может, и считает, но всё же старается её не касаться. Оно и правильно. В таких мужиках никогда не разочаровываются....За неделю до операции он дошлёпал до моего подъезда, отдышался и нажал кнопку звонка. Решил съездить на рыбалку. Может, сказал, последнюю. Одного жена не пускает, да и как одному, еспи уже и мотоцикл завести не может.На следующее утро я выкатил его «Урал» из гаража, помог собраться, усадил его на резиновое седло. Конечно же - за руль.Вернувшись из хабаровской больницы, он едва ли не на второй день укатил на работу.И перестал отказываться от рюмки, без которой не обходится шара. Вот это и пугало его жену. Однако после назначенного обследования, где-то через полгода, она успокоилась: врачи разрешили лёгкий физический труд.Они ему разрешили!Ну вот, почти доехали. Слева, в километре от глинобитной дороги, по которой, не зная долгосрочного прогноза погоды, никто, кроме сельских трактористов, не решается ездить, начинается наш залив. Он тянется вдоль «колючки», отделяющей простою человеческую жизнь от очень сложной, в которой оказались наши пограничники после страшных даманских событий.В Хабаровском отделении ТАСС в то время, о котором рассказываю, ещё работали журналисты, которых шеф чуть было не прибил в приступе ярости. Он, услышав о провокациях, устраиваемых китайцами в районе нашего острова и получив осторожные инструкции из Москвы, послал своих ребят побеседовать с пограничниками. Тема ведь! Ребята понеслись на новом редакционном уазике, не подозревая, что настоящих событий ещё не было, что они начнутся с минуты на минуту. И выскочили к заставе одновременно с китайцами. Им бы развернуться и испытать машину на скорость, а они бросились на помощь. И прибил бы их шеф, если бы, заходясь в рёве, не расслышал:- А вы бы удрали?!Потом шеф целый день поил редакционный коллектив за собственный счёт и всё требовал, требовал от своих бойцов деталей боя. И зажимал под мышкой пачку фотографий, которые едва успели высохнуть на огромном редакционном глянцевателе.Китайцы всё пёрли на наши заставы, там происходили страшные вещи, ребята рвались туда, уверяли, что больше в пекло не сунутся, но шеф не пускал. Ездил сам. С офицерами. Официально, как положено. Потом приглашал к себе «бойцов», разливал и предупреждал: между нами.Шло время и они могли скрывать меньше, чем знали.Было. Выложив на стол начальника заставы документы и облачившись в белые одежды, ушли наши пограничники к заваленному снегом ночному китайскому берегу. Чтобы найти своего комсорга, которого не смогли отбить у китайцев во время атаки. Надеялись, что он не погиб, что взрыв гранаты только контузил его. Нашли быстро - возле кучи замороженных китайцев. Голого и изуродованного штыками. Не только эту, возле которой нашли комсорга, - ещё несколько  застав за ночь вырезали ребята в белых одеждах. Под утро привезли домой комсорга. На китайских санях, которые тянула китайская военная лошадь. Привезли комсорга и оружие, собранное на заставах, в казармах которых все стены были увешаны портретами и плакатами с изречениями великого кормчего. Советский Союз - бумажный тигр. Глиняный колосс.Ненависть к нашему народу? А что он делал со своим народом во время великой культурной революции? И до неё. И после неё. В начале семидесятых, когда тень войны за остров ещё накрывала наши страны, мне довелось проследовать на крылатом «Метеоре» от Хабаровска до Амур-зета. И без того огромное расстояние казалось бесконечным: «Метеор» шёл по фарватеру, который время от времени оказывался в десятке метров от китайского берега. И тогда китайские лодки и колёсные пароходы оказывались справа, ближе нас к нашему берегу. И становилось страшно. До сих пор помню, вижу, как махали нам тайком с лодок и пароходов. И в открытую грозили кулаками.Историю пишет народ. Чаще всего - под диктовку одного чеповека. Не видя ни строк, ни листа, залитого собственными слезами.И вот эта «колючка», контрольно-следовая полоса за ней, всё, что позволяет держать границу на замке, возникло после бойни, начатой на Даманском и прогулявшейся затем до Средней Азии.- Дядь Вить, а вы возьмёте меня за колючку?!- Сам попадёшь! - хохотнули мужики сзади.- В зону?! - весело поинтересовался догадливый Огурчик. - Не! Не попаду! Это я с виду придурок. Правда, дядь Вить?Вот гадёныш... Явно прощупывает. И как ловко!- Правда, не переживай. Он смеялся вместе совсеми. Потом я услышал:- В картишки поиграем! Вот, я взял!С минуту сзади молчали. Потом разразился хохот.-Михалыч! Ты только глянь!Я обернулся. Пиковая... Голая баба.

Виктор Пожидаев.

(Продолжение)